Мир без конца - Страница 242


К оглавлению

242

Дочь Эдмунда подвела Мэр к матрацу возле алтаря, из фонтана во дворике принесла кружку холодной воды. Через какое-то время Мэр вроде уснула. Прозвонил колокол. На службу третьего часа Керис обычно не ходила, но сегодня ей нужно сосредоточиться. Она присоединилась к процессии монахинь, направлявшихся в собор. Старые серые камни казались особенно холодными и жесткими. Сестра-келарь механически пела, хотя в душе ее бушевала буря.

У Мэр чума. Сыпи нет, но жар, жажда, кашель с кровью. Вероятно, она умрет. Керис чувствовала себя страшно виноватой. Мэр преданно любила ее, однако ответной любви не получила. И вот она умирает. Врачевательница хотела, чтобы все было иначе. Желая спасти помощнице жизнь, она пела псалмы и плакала, надеясь, что слезы примут за религиозный порыв. После службы за дверями южного рукава трансепта ее окликнула послушница:

— Вас просят срочно пройти в госпиталь.

Керис увидела Медж с белым от ужаса лицом. Вопросы были излишни. Целительница подхватила сумку с лекарствами, и по соборной лужайке, кутаясь от порывов резкого ноябрьского ветра, они добежали до дома Ткачей. Старшие дети испуганно сидели за столом в жилой комнате, младшие мальчики лежали на полу. Монахиня быстро их осмотрела. Жар у всех четверых. У Доры носом шла кровь. Мальчики кашляли. У всех на плечах и шее обнаружилась черно-красная сыпь. Медж спросила:

— Это ведь то же самое? То, от чего умер Марк? Они заболели чумой?

Керис кивнула:

— Мне очень жаль.

— Надеюсь, я гоже умру. И на небесах мы будем все вместе.

59

Керис ввела в госпитале меры предосторожности, о которых говорил Мерфин. Она порвала льняные тряпки на маски монахиням, имеющим дело с чумными, и всякий раз после контактов с больными велела мыть руки уксусом, разбавленным водой. У сестер потрескалась кожа.

Медж привела детей и заболела сама. Заразилась и Старушка Юлия, лежавшая рядом с умирающим Марком. Целительница мало что могла для них сделать. Протирала лица, облегчая жар, давала холодную воду из фонтана, замывала следы рвоты и ждала, когда больные умрут. Занятость не давала ей возможности думать о собственной смерти. Монахиня замечала восхищение в глазах горожан, наблюдавших, как она успокаивает заразных чумных, но не видела в этом самоотверженного мученичества, считая себя человеком, который не любит сидеть сложа руки, а предпочитает действовать. Как и все прочие, врачевательница мучилась вопросом, кто следующий, но решительно отгоняла его.

На больных пришел посмотреть аббат Годвин. Монах отказался надеть маску, заявив, что это бабские бредни, поставил все гот же диагноз — разгоряченная кровь — и предписал кровопускание, кислые яблоки и бараний рубец.

Что бы чумные ни ели, их все равно тошнило, но Керис не сомневалась, что от кровопускания будет лишь хуже. Бедняги и так теряли ее много: кашляли кровью, мочились кровью, их рвало кровью. Однако приходилось выполнять распоряжения ученых врачей. У нее не хватало времени сердиться всякий раз при виде того, как монах или монахиня, стоя на коленях возле больного, вытягивали ему руку, взрезали вену маленьким острым ножом и поддерживали локоть, а в стоявшую на полу миску выливалось по пинте — а то и больше — бесценной крови.

Наконец Керис присела возле Мэр и взяла ее за руку. Ей могли сделать замечание, но она об этом не думала. Для облегчения страданий целительница дала подруге небольшую дозу макового дурмана, который научила ее делать Мэтти. Кашель не прекратился, но стало не так больно. После очередного приступа монахиня задышала легче и смогла говорить.

— Спасибо тебе за все, — прошептала Мэр.

Керис удерживала слезы.

— Мне жаль, я не могла тебе ответить.

— Ты любила меня, хоть и по-своему, я знаю. — Больная монахиня опять зашлась в кашле, а когда откашлялась, целительница стерла с ее губ кровь. — Я люблю тебя. — И Мэр закрыла глаза.

Врачевательница дала волю слезам, не думая о том, кто может это увидеть и что подумать. Она сквозь завесу слез смотрела на умирающую, а та становилась все бледнее, дышала все слабее, и наконец дыхание остановилось. Керис не двинулась с места, продолжая держать руку Мэр — очень красивую, хоть побелевшую и неподвижную. Только один человек любил Керис столь же сильно — Мерфин. Как странно, она отвергла и его. С ней, наверно, что-то не так — какое-то душевное уродство мешает ей любить подобно остальным женщинам.

Этой же ночью умерли все дети Марка Ткача и Старушка Юлия.

Целительница не находила себе места. Неужели ничего нельзя сделать? Чума распространяется быстро и не знает пощады. Все будто оказались в тюрьме, гадая, кто следующим отправится на виселицу. Неужели Кингсбридж превратится во Флоренцию или Бордо, где трупы валяются на улицах? В воскресенье на лужайке перед собором должен открыться рынок. Сотни людей из окрестных деревень смешаются с горожанами в церквях и тавернах. Сколько из них заболеет? В такие мгновения, чувствуя мучительную беспомощность, врачевательница понимала, почему люди опускают руки, считая, что все во власти духов. Но это не ее путь.

По умершим монахам проводили специальную поминальную службу с дополнительными молитвами о душе усопшего, в которой принимали участие все братья и сестры. Мэр и Старушку Юлию все любили: Юлию — за доброе сердце, а Мэр — за красоту; многие плакали. Монахинь хоронили вместе с детьми Медж, и на кладбище собралось несколько сотен горожан. Сама Ткачиха лежала в госпитале.

Под свинцово-серым небом, на холодном северном ветру Керис почувствовала запах снега. Брат Иосиф прочитал молитвы, и шесть гробов опустились в землю. Кто-то из толпы задал вопрос, мучивший всех:

242